О том, что важнее денег

Чувство вины, которое еще тлело в глубине души Гьяна, заставило его потоптаться в нерешительности у ворот. «Закоренелых преступников не мучает совесть», – напомнил он себе. Будущее его висело на волоске – или полная безопасность, или долгие годы тюрьмы. Гьян вошел, опасаясь, не слишком ли рано он явился – без часов трудно было точно рассчитать время. Подъездная дорожка к дому осталась точно такой, какой он ее запомнил: даже гулмохур и джакаранда были в цвету и образовали тенистый свод, неожиданно прохладный после широкой дороги, открытой палящим солнечным лучам. Лакей у колоннады спросил его имя, а потом проводил его в скрытую за винтовой лестницей длинную комнату с высоким потолком. Едва он успел сесть, как раздался бой стенных часов.

Закрытые шторы на обоих окнах и темные панели стен придавали комнате мрачный вид. Гьян почувствовал слабый запах камфары и полированной мебели. Все здесь казалось тонким, неуловимым, приглушенным, как и должно быть в доме, хозяева которого поколение за поколением купаются в роскоши. Даже бархатная обивка стульев выглядела неяркой, а персидский ковер был осквернен прикосновением дешевых желтых башмаков Гьяна. Он пристроился на стуле резного дерева с высокой спинкой, как раз под медленно крутившимся вентилятором. Отсюда, через открытую дверь, ему хорошо был виден сад. Пышные яркие цветы – пылающие гвоздики, желтые и красные канны, георгины, восточные лилии и другие, названия которых он не знал, – напомнили Гьяну об Андаманских островах.

И от всего этого Деби-даял добровольно отказался. А ведь он знал, что в конце пути его ждет тюрьма и пожизненное заключение, которое теперь, когда Андаманские острова захватили японцы, и в самом деле, возможно, никогда не кончится. Самое главное, что Деби-даял никогда сюда не возвратится. Сомнительно даже, жив ли он до сих пор. Если он ухитрился восстановить против себя Маллигана и его подручных, то и при японцах ему лучше не будет. Тут Гьяну снова вспомнился окоченевший труп Большого Рамоши, страшные муравьи, облепившие его вывалившиеся внутренности, и лицо мертвеца, словно смеявшегося над Гьяном. Так наказывают японцы за неповиновение.

Сейчас Гьян не сомневался в успехе, он был вдохновлен замыслом, к осуществлению которого столь удачно приступил. Шива придал ему уверенность, Шива стал фигурой в его шахматной партии. Тот самый бог, которого он случайно обнаружил в пустом доме и хотел было продать за первую предложенную цену, теперь играл важную роль в планах Гьяна и уже помог ему преодолеть самый высокий барьер.

Шли минуты. Чувство вины почти совсем исчезло. Вдохновение снисходило к Гьяну. Он ждал, непоколебимый, безжалостный, готовый к любой неожиданности. Он дотронулся до андаманской цепочки, скрытой на этот раз под галстуком и под рубашкой, с тем же благоговением, с каким набожный человек прикасается к талисману.

Гьян услышал какой-то шорох позади себя на ковре, и маленькая, шоколадного цвета собачка, виляя хвостом, принялась обнюхивать его ноги. Гьян недолюбливал собак, он относился к ним с подозрением, даже с тайным страхом – скорее всего это была настороженность преступника к охране. Он невольно отдернул ногу. Они были в противоположных лагерях – собаки и люди вроде него, Гьяна: наследственная вражда! Недаром говорят, что племена преступников приносят собак в жертву своим богам...

Собака отступила на несколько шагов и зарычала, шерсть у нее на спине встала дыбом, хвост угрожающе поднялся. Вдруг Гьян вспомнил, что однажды встречался с этим существом – на том самом, памятном ему пикнике. Ну конечно же, это Спиндл – собачка Сундари. Может быть, и Сундари здесь, в родительском доме. Ее присутствие, конечно, усложнило бы все дело, если, впрочем, она запомнила его по той поездке в Берчибагх. Он тщательно обдумал свой план и готов был вступить в борьбу с проницательностью Текчанда. Но такой оборот событий он не предусмотрел. Однако он надеялся, что появление Сундари все-таки не разрушит его планы. Впрочем, Сундари скорее всего с мужем в Бомбее.

Он услышал шаги на лестнице. Женский голос позвал:

– Спиндл! Где ты, Спиндл?

Гьян приподнялся. Тягостное предчувствие, внезапный страх перед провалом охватили его. Сердце его колотилось, он обливался холодным потом. Неужели его разоблачат прежде, чем он успеет сказать Текчанду то, что десятки раз репетировал? Собачка, словно почувствовав его нервозность, залаяла. Он осторожно погладил ее. Но это не помогло.

– Ну перестань же визжать, Спиндл! – сказала девушка, делая вид, что сердится. Ее шаги показались Гьяну шагами самой судьбы, которая протягивает к нему руку, обрекая его на невзгоды, снова возвращая в тюрьму...

Высокая, стройная, она вошла, почти вбежала в комнату. Сундари показалась Гьяну еще прекраснее, чем та, которую он когда-то запомнил. Он поднялся и, не в силах произнести ни слова, сложил руки в приветственном жесте, как это принято в цивилизованном индийском обществе.

– Извините меня, – сказала Сундари на языке хинди, внезапно остановившись. – Я не предполагала, что здесь есть кто-нибудь.

«Да тут и нет никого, кроме беглого каторжника», – с горечью подумал Гьян. Откуда ей было знать, что он пришел – ведь она не слышала, как подъехала машина. А пешком в этот дом никто не приходил.

– Я жду деван-бахадура, – объяснил Гьян.

– Ах да, да... Вы, наверно, тот господин, у которого отец покупает скульптуру. Отец что-то говорил об этом за завтраком. Надеюсь, Спиндл вас не слишком обеспокоила?

– Нет, но она была не слишком дружелюбна.

Сундари рассмеялась. Гьян посмотрел на нее и не мог заставить себя оторвать взгляд. Сколько лет прошло с тех пор, как он слышал смех этой очаровательной девушки? Она нагнулась и взяла собачку на руки.

– Отец придет с минуты на минуту. Жаль, что Спиндл вас потревожила, она такая ласковая. – Она совсем было подошла к двери, но вдруг повернулась и спросила:

– Скажите, не могла я вас где-нибудь видеть раньше?

У него упало сердце, вот-вот вся затея провалится. И все-таки он был благодарен Сундари за то, что она запомнила его. «Конец это, – спрашивал себя Гьян, – или только начало, о котором я не смел и мечтать?»

– О, конечно, я вспомнила. Деби привел вас к чаю, а потом мы все ездили в Берчи-багх. Вы еще поплыли далеко-далеко от скалы Ашвини к другому берегу. Неужели вы забыли?

Ему ли забыть об этом? Что еще в жизни помнил он столь отчетливо, о чем еще хотел бы никогда не забывать! Неужели он для нее всего-навсего случайный попутчик, заплывший за скалу Ашвини? Да и уплыл-то он туда, чтобы скрыть смущение, когда все увидели ладанку на его шее.

За этим последовало молчание. Они смотрели друг на друга – измученный, отупевший каторжник с мертвой душой и девушка из мира благоухания и радости.