Еще один взгляд на пляж

В конце войны полк, в котором служил Гопал, муж Сундари, был послан на Яву, которую голландцы пытались захватить снова. Гопал, по-видимому, отправился туда добровольно. Сундари, впрочем, ничего не имела против его отсутствия. Зиму 1945 года она провела у родителей в Дарьябаде, в Бомбей приехала только в конце марта, как раз за неделю до возвращения мужа из армии.

С точки зрения людей его круга, Гопал с честью выполнил свой долг. Он заработал военный крест за освобождение Тобрука и теперь, когда повсюду умолкли пушки, возвращался домой в чине майора. Британская фирма, где он прежде служил, в знак признания его военных заслуг предложила Гопалу директорский пост. Приятели устроили в его честь ужин в «Веллингтон-клубе». Даже родственники Гопала, порвавшие с ним всякие связи после женитьбы, теперь сочли своим долгом письменно сообщить, что они гордятся его подвигами.

Гопал не получил на войне ни царапины и все же стал совершенно другим человеком. Казалось, что война оставила рубцы в его душе и в то же время сгладила противоречия между его ортодоксальным индуистским воспитанием и западным образованием. Он возвратился домой человеком зрелым и уравновешенным.

Сундари не могла не ощущать фальши, возникшей в их отношениях. Даже любовью они занимались словно из вежливости, щадя щепетильность друг друга, а вовсе не повинуясь искренним чувствам.

С самого первого дня он с головой погрузился в светские удовольствия с каким-то, как показалось Сундари, совершенно новым рвением и пылом, по-видимому, подогретым пребыванием в армии. Похоже было, что все эти встречи, скачки, карточные вечера необходимы ему прежде всего для того, чтобы поменьше оставаться наедине с женой.

«Быть может, это происходит во всех семьях, которым суждено распасться?» – думала Сундари. Хотела бы она знать, отдает ли Гопал себе в этом отчет с такой же ясностью. Его явное безразличие к сложившейся ситуации угнетало ее.

Сундари теперь поняла, что он ее не любит, да и никогда не любил. Быть может, он решил создать видимость благополучия в их семье – ведь именно к этому призывают и ее родители? Она хорошо знала, что в индуистских семьях обычай предписывает жене покорность. Но разве и муж должен участвовать в обмане? Как же тогда с установившимся веками правом индусов-мужчин – требовать, если они того пожелают, религиозного и гражданского расторжения брака? Насколько легче проявить инициативу ему, чем ей!

А вдруг он из тех, кто придерживается правила: раз уж двое женаты, они должны жить вместе до того дня, когда смерть разлучит их? Своеобразный гибрид западных этических законов с индуистской ортодоксией! Что, если он считает: раз уж ошибка совершена, ничего не поделаешь, исправить ее нельзя, надо лишь спрятать обман поглубже и не выставлять его напоказ?

Скорее всего он вообще не так уж страдает от всего этого. Эта мысль заставила Сундари вспомнить о разнице в их возрасте. Гопал стал теперь зрелым тридцатилетним седеющим мужчиной, начавшим даже немножко лысеть, и, конечно, он обрел душевное спокойствие, которого ей так не хватает. Ему легче играть в доброту и благородство, не любя ее.

«Вот тут-то, – думала Сундари, – и скрыта главная опасность».

Чем дольше они останутся вместе, тем легче будет найти этому оправдание, Сохранится ли их брак как привычка, оправдываемая необходимостью соблюдать приличия, как ленивый ручеек, который не повернешь вспять?

Вот почему она с такой готовностью бросилась навстречу Гьяну. Гьян прост и искренен – полная противоположность приятелям ее мужа, лицемерам в черных очках и белых сандалиях.

В последние дни Сундари нервничала и была раздражительна. Она терзалась сознанием собственной вины и в то же время с негодованием наблюдала за новым сближением Гопала и Малини. Неужели они думают, будто она не знает об их связи? Или им все равно?

Как-то вечером она была вызывающе груба с Малини.

Сундари всегда относилась к Малини свысока: типичная девчонка из трущоб, которая с безошибочным чутьем, нещадно эксплуатируя свои женские чары, проложила себе путь в это общество мишурного блеска. В яростной и беспощадной схватке с Таней она снова отвоевала князя и теперь считалась в этом кругу главной жрицей. Она была похожа на хищника, вновь напавшего на след, деловитого, уверенного в себе и в своем праве выбирать добычу. Гопала она выбрала чуть ли не на законном основании. «Как женщина, которая возвращается к своей первой любви», – размышляла Сундари.

– Вряд ли вам стоит бросать камни в других, – отрезала Малини спокойно, но достаточно громко, чтобы все кругом расслышали. – Не у каждой есть свой собственный дом, где можно принимать приятелей, пока мужья отсутствуют.

Слишком поздно Сундари поняла, что состязаться в грубости с такими людьми, как Малини, бесполезно. Теперь она попыталась подобрать осколки собственного достоинства.

– Будь добр, увези меня отсюда, – обратилась она к Гопалу. – Я не могу здесь оставаться и терпеть оскорбления этой красотки.

Малини фыркнула и пожала плечами, демонстрируя свое торжество. А потом наградила Гопала очаровательной улыбкой: она-то, мол, уж во всяком случае, не виновата в том, что здесь случилось.

Сундари бросилась вон из комнаты, а Гопал, сражавшийся в шмендефер, уступил кому-то свое место и последовал за ней. Они уселись в машину и поехали домой. За всю дорогу они не сказали друг другу ни слова, и, только притормозив у подъезда, он спросил:

– Я не расслышал, с чего все это началось? Чем Малини так тебя задела?

– Она спросила меня, правда ли, что Деби помогал японцам.

– Тебе не следовало так отвечать. Об этом все болтают.

– Я не могла иначе. Деби мой брат, а она не моя приятельница.

Гопал остановил машину, но не выключил мотор.

– Но все-таки, что ты такое сказала? Из-за чего она потом... наговорила все это?

– Боюсь, что я назвала ее развратницей и шлюхой... Такая она и есть! Ставить меня с собой на одну доску!..

– И об этом многие говорят, – заметил он бесстрастно. – Людям рты не заткнешь. Они питаются слухами. Ты же вот, например, предполагаешь, будто между мной и Малини что-то есть.

В темноте Сундари смотрела на Гопала с яростью. Она готова была в эту минуту излить на мужа весь свой гнев и отчаяние. Но сдержалась.

– Больше я к ним никогда не поеду, – сказала она. – Если угодно, ходи сам.

– Я вернусь туда сейчас же, – ответил он, открыв перед ней дверцу машины. – Я просил Боба поиграть за меня до моего возвращения.

– Почему же ты не остался сразу? Я бы нашла дорогу.

– Еще бы тебе не найти! Но не все так легко разделываются с условностями, как ты.

Он уехал. Измученная бессильной яростью, Сундари задремала, так и не успев обдумать последние слова. Условность! Этим словом определялось все его отношение к их браку. Она не знала, когда он возвратится. Наутро она не вставала до тех пор, пока не услышала шум машины, отвозившей Гопала в контору.

Был уже двенадцатый час, когда раздался телефонный звонок. Балдев доложил, что ее просят к телефону. Сундари вышла в гостиную-веранду и взяла трубку. Сердце ее вдруг заколотилось.

– Деби! – закричала она. – Деби!