Волы и браслеты

День оправдания Вишнудатта был страшным днем для Малого дома. Аджи и та утратила свое спокойствие. Впервые вечный светильник в комнате бога Шивы погас.

Никто, кроме Гьяна, не подтвердил на суде, что Вишнудатт был тогда в поле. Работники, трудившиеся в Пиплоде, клялись и божились, будто не видели его перед этим несколько дней. Тукарам заученно твердил, что глаза его слабы и на расстоянии нескольких ярдов все предметы сливаются для него в сплошное пятно: к тому же, будь у него даже отличное зрение, он, мол, все равно ничего бы не рассмотрел на другом конце поля – мешало поваленное дерево. Во время перекрестного допроса он объяснил, что на предварительном следствии все выдумывал из-за своей преданности Малому дому.

– Жалкий, ничтожный трус! – бормотал Гьян себе под нос, когда допрашивали Тукарама. Старик говорил без запинки, каждое слово было отрепетировано заранее. В этот момент Гьян ненавидел Тукарама сильнее, чем Вишнудатта. Но вдруг как-то исподволь пришло к нему воспоминание о своей собственной трусости там, на залитом солнцем поле. Ведь это он, Гьян, держался на безопасном расстоянии вместо того, чтобы пойти вперед вместе с братом. Тукарама, в конце концов, можно понять – его зверски мучили в полицейской камере пыток. А что оправдывает Гьяна? Может быть, его верность доктрине ненасилия, к которой он так охотно присоединился? Но ведь ненасилие касается только политических взглядов, это метод борьбы с англичанами. Разве может оно стать жизненной философией человека?

Инспектор полиции купил себе новый мотоцикл. Большой дом заказал грандиозную пуджу семейному богу. Пандит старался, как никогда. А Гьян, чтобы хоть немного отвлечься, с головой ушел в свои обязанности карта – хозяина Малого дома.

Дня через три после суда Аджи за обедом спросила:

– Когда ты думаешь возвратиться в колледж?

Гьяна сначала поразил этот вопрос. После смерти Хари он и не помышлял о колледже.

– Я не поеду больше в колледж, – ответил он Аджи.

– Ты должен ехать. Остался всего год.

Он не мог согласиться. Та полоса в его жизни ушла в прошлое.

– Вся моя наука теперь здесь – обрабатывать землю, заботиться о тебе.

– Обо мне заботиться не нужно, – сказала старушка совсем спокойно. – Ты должен поехать и закончить ученье. Станешь большим человеком – сборщиком налогов в районе. Так хотел твой отец. И Хари тоже. Это твой долг перед памятью брата.

– Мой долг Хари никогда не оплатить, – серьезно ответил Гьян. – Если бы я исполнил свой долг, он бы не умер.

Но Аджи твердила свое.

– Он, бывало, костюм себе не купит или башмаки, только бы у тебя было все необходимое. Он и не женился из-за этого, хоть было много подходящих невест. А теперь ты не хочешь закончить учение. Ради чего же он все отдал, себя не жалел?

Совсем из ума выжила бабка. Где они достанут столько денег? У них осталось всего-навсего акров пятьдесят. На прожитие хватит, но не на колледж. Другое дело, когда у тебя есть старший брат, который за всем смотрит и во всем себе отказывает. Как, интересно, она это представляет себе – он вот так возьмет, все бросит и уедет?

– Землю сдадим арендаторам, – Аджи словно прочитала его мысли. – Даже если один год урожай будет поменьше – не беда. Волов нам придется продать.

– Продать Раджу и Сарью? Для Хари они были как дети.

– Волы не могут заменить детей.

– Да и кто их у нас купит? Им по десять лет.

– Мы можем продать их в Сонаварди, в институт, где готовят эту, как ее, сыворотку для прививок. Они всегда охотно покупают скотину. Надо только сообщить им – приедут и заберут.

– Так-то оно так, – рассердился Гьян, – но знаешь ты, что они вытворяют с животными? Там, в этом институте? Делают надрезы по всему телу и начиняют микробами оспы. Животные заболевают. Потом получается лекарство – сыворотка. Ее выкачивают, а животных отдают мясникам. Только к тому времени от них остаются кожа да кости.

Аджи кивнула.

– Да, я все это знаю.

– И все-таки хочешь продать Раджу и Сарью? Чтобы с них содрали шкуру по частям, а потом пустили на мясо?

– Скотина – не человек!

Невозможно поверить! Это говорила Аджи, которая нянчилась с ними, когда они были еще телятками, любимцами всей семьи. Бывало, стоило ей их позвать, и они тотчас приходили и жевали кочерыжки прямо у нее из рук. А потом они попадали к Тукараму, который ласково расчесывал их и каждую неделю до блеска полировал тамариндовым соком колокольчики. Гьян не забыл, как по дороге со станции они с Хари спрыгнули с телеги, жалея волов.

Конечно, Аджи сама не знает, что говорит. В другое время он бы над ней посмеялся. Но теперь сказал только:

– Да за них много и не выручишь. Эти, из института, платят по весу – две аны за фунт, Получится не больше ста пятидесяти рупий.

– Такие деньги тоже на земле не валяются, – стояла на своем Аджи.

– А ты знаешь, сколько мне придется заплатить денег, чтобы кончить колледж? Не меньше семисот рупий.

– Знаю, – отвечала Аджи. – Вот за это ты выручишь остальные пятьсот.

От изумления он лишился дара речи. Старушка сняла с рук золотые браслеты.

– В каждом пять тола, – сказала она, – по крайней мере, столько было, когда их сделали.

«Когда их сделали»... Пятьдесят лет назад!

Сама Аджи была тогда еще девчонкой – упрямой, неуступчивой. А теперь старая, морщинистая, седая женщина расстается со своим сокровищем. Но такой она и осталась – упрямой и непреклонной. Гьян чуть не плакал, глядя на ее обнажившиеся запястья.

Аджи поднялась, положив браслеты около его тхали.

– Что ж ты не подложил себе еще риса? Подожди, сейчас принесу творог. Я приготовила, ты же всегда любил его.

– Если я уеду, что будет с тобой? – спросил Гьян.

– Со мной? Проживу как-нибудь. Может, найдем какую-нибудь женщину, чтобы помогла со стиркой. А ходить за мной не надо.

– Ты уверена, что одна справишься?

– Пусть тебя это не тревожит. Возвращайся в город и учись хорошенько.