За Черной Водой

«Ужасно выглядит здесь этот человек, который в колледже был моим кумиром», – думал Гьян, глядя на большую красную букву D на рубашке Деби-даяла. «Заключенные группы D» – так называли этих людей. Два дюжих сержанта привели его последним, когда пароход уже был готов к отплытию. Тюремщики Андаманских островов получили приказ беречь его как ценный экспонат. Еще бы: террорист, революционер, пытавшийся свергнуть британское правление!

Даже в безобразном тюремном тряпье – грубой серой рубахе и штанах – он показался Гьяну особенным, не опустившимся и не униженным, как другие, а гордым, прямым и надменным. Ко всеобщему удивлению, сержанты на прощанье обменивались с узником любезностями, долго трясли ему руку и в то же время весьма холодно ответствовали на горячее приветствие надзирателя-гуркха.

Да, этот человек, без причитаний и стонов водворившийся в трюм парохода-тюрьмы, отправляющегося на Андаманские острова, был Деби-даял, единственный сын Деванбахадура Текчанда Кервада.

В первый же день он заявил сопровождавшему пароход офицеру протест по поводу грубого обращения с арестованными, вызвав этим ярость старшего надзирателя гуркха Балбахадура, человека с неприятным, гладким, безволосым лицом.

Один из заключенных, тот, что лежал у самой бочки, служившей общей парашей, пожаловался на невыносимое зловоние и попросил перевести его в другое место. На это заявление надзиратель не обратил никакого внимания. Тогда к нему обратился Деби-даял.

– Будьте любезны, вызовите офицера, пусть он убедится собственными глазами, что здесь происходит.

Балбахадур направился к Деби-даялу, посмотрел на него долгим мрачным взглядом и спросил:

– Это ты хочешь видеть сахиба?

– Да. Я хочу подать жалобу. Запах действительно невыносимый.

– Ах, вон оно что! – пробурчал гуркх, подошел совсем близко и ударил Деби по лицу. – Ну как? Будешь жаловаться? Подай протест моей заднице! – И он снова ударил Деби.

Тот промолчал, но вечером, когда офицер совершал обход, Деби пожаловался на нестерпимую вонь.

Начальник конвоя Роджерс почувствовал себя неловко. Он плохо знал Индию. И такого рода поручений прежде не исполнял. Он полагал, что удовлетворение просьб, которые нарушают установленную процедуру транспортировки заключенных к месту исполнения приговора, выходит за рамки его компетенции.

– Такой чувствительный человек, как вы, – ответил Роджерс с нотой сарказма в голосе, – должен был бы подумать обо всем этом до того, как вступить в банду террористов. Тюремный устав не предусматривает отдельных уборных.

– Это элементарное требование. Никто не станет писать о таких вещах в уставе. Разве английские тюрьмы тоже так устроены?

Роджерс смутился. Он не ожидал, что ему придется вступать в такие споры в присутствии всех заключенных.

– Боюсь, что я ничем не смогу вам помочь, – сказал он. – Придется потерпеть дня три, не больше.

– Можете вы, по крайней мере, пресечь издевательства надзирателей над нами? – спросил Деби.

– Что вы имеете в виду?

– Когда я потребовал встречи с вами, этот человек ударил меня по лицу.

Балбахадур стоял за спиной Роджерса. Конечно, он догадывался, что речь идет о нем, хотя и не понимал по-английски.

– Вы били заключенного? – спросил Роджерс на хинди.

– Нет, сахиб. Он лжет, он жулик, только всех на бунт подбивает.

– Спросите других заключенных, – предложил Деби-даял.

Роджерс колебался. Он не знал, как поступить. Перед ним были двое: запальчивый юноша-революционер и угрюмый тюремщик с тупым лицом и бегающими глазками. До этого Роджерсу не часто приходилось иметь дело с заключенными, он служил в полиции. Эти арестанты вполне достойны своей участи, а дисциплину на пароходе нарушать нельзя. Он помнил строгий наказ начальства: главное – не портить репутации подчиненных, всегда и во всем поддерживать их авторитет.

– Он обязан по-иному разговаривать с нами, – продолжал Деби-даял. – Его обычный лексикон – грубая, нецензурная брань.

– Вам бы следовало подумать об этом до того, как стать террористом, – снова с укором произнес Роджерс.

Можно было не сомневаться, что Балбахадур отомстит. В тот же вечер он и еще один надзиратель обвинили Деби-даяла в попытке самоубийства. Он якобы разорвал одеяло на полосы, из которых собирался сплести веревку и повеситься. Деби-даял в самом деле оторвал лоскут от выданного ему одеяла, потому что на нем были большие пятна запекшейся крови, но сказка о самоубийстве была сочинена старшим надзирателем в расчете на легковерие начальника конвоя.

Они выволокли Деби из трюма и только часа через два привели его обратно с кандалами на руках и ногах.

– Побеседуй еще раз с сахибом, – усмехнулся Балбахадур на прощанье, – мы тебе не такое устроим.

Он больше не заявлял протестов. Он вообще не произнес больше ни слова.

– Должно быть, они били его веревкой, – шепнул Гьяну сосед, по-видимому опытный в этих делах, – завернули в одеяло, чтоб не оставить следов, и били...

Взгляд Гьяна блуждал в полумраке трюма. Он остановился на фигуре Деби, который неподвижно лежал, завернувшись в рваное солдатское одеяло, а затем перешел на лицо надзирателя, замершего у железной двери. Горькое чувство охватило Гьяна, когда он вгляделся в это самодовольное лицо типичного индийца, опьяненного доверенной ему властью. Непостижимо, как существует эта империя, как держится эта власть, если во главе стоят несколько честных, самоотверженных чиновников, а все их подчиненные – это толпа продажных полулюдей? Неужели это и есть Индия индийцев? Что произойдет, когда стальное ярмо английского господства ослабнет, когда Индия станет свободной и вся власть перейдет в руки ее народа? Но тут Гьян вдруг вспомнил, что сам-то он сейчас покидает Индию навсегда и ее проблемы перестают быть его проблемами.