Освобождение

Пришло лето – время горячего западного ветра, разноцветных стрекоз и пламенных цветов, вырывающихся из зелени леса, словно переливчатые неоновые огни из темноты. Площадка для лагеря была расчищена и идеально утрамбована. После этого заключенные возвратились к своим обычным занятиям.

А потом прилетел муссон, он дал отдохнуть от жары, но потребовал за это свою цену: мгновенно забросал приготовленную для лагеря площадку мокрыми ветками и листьями. Он загнал все живое в хижины и норы, принес малярию, дизентерию и какие-то неведомые лихорадки, зло посмеявшись над жалкими усилиями колонистов.

В октябре ливни прекратились. Люди снова вышли из домов. И снова пришлось строить лагерь – огромный лагерь для нескольких тысяч воинов: офицерские и сержантские палатки, солдатские бараки, навесы, умывальные, отхожие места, конюшни для мулов, кухни, столовые и даже гауптвахту с флагштоком.

К приходу батальона гуркхов лагерь был готов. Узкоглазые, приземистые, кривоногие, чванливые, с устрашающими ножами, подвешенными к ремням, они явились сюда по воле империи, чтобы защитить острова от нового врага. Этим врагом, о котором арестанты и слыхом не слыхивали, но который за тысячу миль отсюда пригнулся и изготовился к прыжку, была Япония.

В декабре события стали разворачиваться со скоростью горного обвала – послышался отдаленный гул, потом грохот, а потом и земля разверзлась под ногами.

Тот самый враг, что затаился где-то далеко за морем, бросился в битву. Пирл-Харбор сровнялся с землей. Индокитай, Малайя, Голландская Вест-Индия – все это развалилось, словно глиняные домики под натиском муссона. Остались лишь печальные груды неузнаваемых обломков да жирные пятна на поверхности океана.

Наступил новый год; с каждым днем таинственный враг приближался к Андаманским островам. В самом начале марта шотландские воины и батальон гуркхов в спешке отплыли куда-то, захватив с собой жен и детей британских подданных, проживавших на Анда-манах.

Строгому порядку, заведенному в человеческом улье «ячеечной» тюрьмы, был нанесен ощутимый удар. Каждый, кто хотел, мог бежать. Возможностей было хоть отбавляй. Но никто даже не попытался этого сделать. Похоже было, что самый верный путь к избавлению – сидеть тихонько и ждать прихода японцев.

«Семьи они уже отправили, – рассуждали заключенные. – Пройдет несколько дней, и сахибы последуют за ними. В одну прекрасную полночь они исчезнут – не станут же ждать, пока японцы их всех прикончат».

Сначала спасаются женщины и дети, а уж потом отцы семейств – благородная традиция владык империи. Священная процедура, которая повторяется и когда тонут корабли, и когда улепетывают из колоний. Осужденные со всею страстью желали, чтобы этот процесс завершился.

Андаманские острова снова оказывались незащищенными. Тюремная полиция в Порт-Блэре являла собой последний остаток имперской мощи. Теперь Деби-даял без труда мог бы организовать всеобщее восстание заключенных. Каждый из них пошел бы за ним без оглядки, готовый исполнить любое его приказание. Даже охранники и старшие украдкой поглядывали в сторону тех, кто, может быть, завтра окажется хозяевами положения. «Мы ведь только подчиненные! – объясняли они Деби-даялу. – Мы лишь исполнители приказаний сахиба. Так же преданно мы станем служить другим хозяевам. А против вас мы вражды не держим».

Но Деби-даял не торопился. Он ждал, уверенный, что ждать осталось недолго.

Настало первое воскресенье после того, как ушли войска. Порт-Блэр загорал под палящим солнцем. На морской глади, сиявшей, как серебро, доведенное до точки кипения, не было ни морщинки. Жаркий воздух нес с собой запахи весеннего цветения. Маллиган вызвал Гьяна к себе в бунгало.

Жена и дочь коменданта уехали, и в доме, который обслуживал теперь слуга из заключенных, не стало прежнего идеального порядка. Дом был не подметен и пуст, похож на дачу, откуда только что выбыли хозяева. На непокрытом обеденном столе огромные жирные, тропические мухи лакомились остатками завтрака Маллигана. Полированный кофейный столик был покрыт тонкой пеленой пыли. На прохладном полу, свернувшись клубком и высунув розовый язык, спал любимый бульдог хозяина.

Маллиган отослал слугу.

– Я хочу сказать тебе кое-что по секрету, – обратился он к Гьяну.

– Да, сэр, – сказал Гьян.

– Садись, – пригласил Маллиган.

Было ли это знамением времени? Самый важный сахиб предлагал арестанту присесть! Гьян, поколебавшись, опустился на самый краешек плетеного дивана и почтительно наклонился вперед.

– Японцы взяли Рангун, – сообщил Маллиган. Рангун? Он лишь смутно представлял себе, где это.

Точка на карте. Чем знаменит Рангун? Рубинами? Рисом? Глубокое впечатление на Гьяна произвел отнюдь не сам факт, сообщенный ему, а поведение Маллигана. Лицо его осунулось, веки покраснели, ноздри раздувались от напряжения, даже плечи поникли.

– Пришлось эвакуировать отсюда гарнизон, есть объекты поважнее. Теперь у нас нет никакой защиты. Решительно никакой. Когда японцы появятся, их некому будет остановить.

Гьян никак не мог разобраться. Зачем японцам понадобились Андаманские острова? Он облокотился на спинку дивана и уселся поудобнее, словно почувствовав некоторую уверенность в себе.

– Ни один корабль теперь больше не зайдет в Порт-Блэр, – продолжал Маллиган. – Слишком открытое и слишком опасное место. Острова покинуты.

– А что же будет с... с «ячеечной» тюрьмой? – спросил Гьян.

Маллиган в отчаянии развел руками. Какое-то время он так и сидел, растопырив узловатые, морщинистые, пожелтевшие от лихорадки руки по обе стороны своего громадного живота. «Как когти хищной птицы, – подумал Гьян, – невиданно разросшиеся от какой-то болезни».